Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

– Где уж тебе… Перед битвой у Сизого моря я встретил ведьму в горах, представляешь, Безбожник?

Тот кивнул. Ведьма, эка невидаль. В горах-то.

– И она сказала мне, – в голосе Кинна прорезались какие-то надрывные, как вой волка в безлунную ночь, ноты. – Что не вкусит плодов победы тот, кому командовать войском из Брамстона, ибо судьба ему – идти за грань туманов прочь из мира живых. Я знал, кто пойдет с этим ополчением, знал! Я… я думал, что переиграл судьбу, когда уговорил брата поменяться отрядами. Я был счастлив, когда видел взблеск силамарского копья перед собственными глазами! И даже не сразу понял, что переиграл ведьмино проклятие вчистую – когда то самое копье меня не достало. Я остался жив. И он тоже. Я победил! Как я тогда ликовал… идиот самонадеянный! Четыре луны! Четыре луны я выиграл – не больше!

Кинн не знал, зачем он это все говорит, да еще кому? Зельевару, не гнушающемуся торговать и злым дурманом! Ведь про ведьму и предсказание он не рассказывал даже брату. Брату, ради которого он все это и сделал. Теперь уже и не расскажет. Четыре луны назад еще мог бы. Да что там – меньше одной луны тоже. А сейчас – уже нет. Судьбу не обманешь. Предсказание сбылось, и как же жаль, что не утащило с собой и дерзнувшего его переломить!

Горный зашелся горьким истерическим смехом, резко оборвал его, коротко взглянул на Безбожника – то слушал внимательно, чуть склонив голову к плечу. Цапля серая, болотная – ни дать, ни взять. Выплюнул, покатав комок колкой досады на языке:

– Ведьма оказалась права.

– Вам бы было не столь горько, если бы лорд погиб там, на поле боя?

Повисла тяжелая пауза, лорд поднял голову и уставился на зельевара. Тот понял, что если он сейчас дрогнет, ему несдобровать. И потому выдержал взгляд, тяжелый и пронзающий, с честью.

– Не столь, – кивнул Кинн, переводя взгляд с Безбожника и устремляя его мимо, в узкое окно. – В конце концов, гибель воина с оружием в руках это… это то, что не нарушает хода вещей. Подлый удар в спину и невозможность отмстить – нарушает. Яд в бокале, который пьется за победу – нарушает. Вкус победы, будь оно все проклято! И я даже не знаю, кому мстить, представляешь, какая штука? Ведь если бы знал – тогда я мог бы умереть спокойно. А сейчас мне даже этого не дано! Меня сжирает изнутри то, что я ничего не могу сделать. Сжирает – и все никак не может дожрать!

Кинн помолчал, потом глухо пробормотал:

– Зельями же торгуешь, Безбожник? Может, у тебя найдется и для меня порция чего-то, что не даст мне с ума сойти от беспомощности? – Кинн хотел сказать – «от боли», но передумал. Вот настолько он еще не унижался. И не собирался.

Аминэдар предполагал, что что-то подобное у него спросят, поэтому и не удивился даже.

Намешать состав, который зовут «Мертвая лоза», несложно, Безбожник не врал. Лишь бы под рукой было все нужное – вытяжки горьких дурманных трав, некоторые из них надо выращивать специально, ибо гаэльская земля отказалась давать им приют еще на заре времен. Растертые зерна, травы и пара минеральных солей – вот тут Аминэдар соврал. Ядов в его доме было полно. Он не варил таких составов специально, но любая составная часть злополучной «лозы» – уже сама по себе яд. Не тот, что можно подлить тайком в вино, конечно, но – яд. Страшный, страшнее всего тем, что не убьет сразу. И еще страшнее – что убивает он сперва душу.

Но не это главное в «Мертвой лозе». Главное – на чем все это замешивать. Кровь. Человеческая или кровь элфрэ. Откуда он ее брал – этого Аминэдар не рассказал бы никому, потому что разбойники, притаскивавшие ему добычу, тоже не стали бы церемониться, вздумай он их выдать, как и королевские стражники не церемонились бы и с ним самим, прознай они точно про эти его дела. Зельевар по прозвищу Безбожник тратил бешеные деньги на амулеты, сохраняющие зелья в первозданном виде – под их чарами он держал маленький, темного стекла, кувшинчик. В том и плескалось темно-красное, густое, остро пахнущее железом.

Чуть подогреть чашу, в малой порции вина развести травы… Так, теперь заветный кувшинчик. В чашу до краев, медленно размешивая, чтоб не вздумало свернуться. С его-то сноровкой – ничего сложного. Готово.

Самые жуткие вещи всегда пугающе просты.

Небольшая круглая чаша легла в широкие, чуть подрагивающие ладони Кинна. В темно-глянцевой, багровой поверхности жидкости отражались огоньки свеч – и больше ничего. От питья горько пахло смертью и болью – чужими болью и смертью. Этого Кинн уже нахлебался сполна, но…

– Клин клином вышибают, – пробормотал он, делая первый глоток.

Тишина, что заполнила собой пустоту – о, сколь вожделенное это было чувство! – заволокла сознание очень скоро после того, как медная чашка опустела. Звон пустоты перестал разрывать на части душу. Перестал безраздельно хозяйничать в мире вокруг.

«Наконец-то тишина…»

– Всякие тропы куда-то ведут, да не всякие – выведут, куда следует… – в этой плотной, осязаемой почти тишине – пригрезилось ли, в самом деле ли услышалось? – на самом краешке сознания различил Кинн эти слова. Чей это был голос, он не знал. И знать не хотел, пожалуй – он вообще ничего не хотел сейчас, кроме того, чтобы пустота не возвращалась, пожирая по кусочкам целый мир – и его самого. Но тишины надолго не хватит, это лорд Нэйт понял быстро.

Всякие тропы ведут, верно… но не всякие помогут скрыться прочь от того, что выгрызает сердце. Так истово выгрызает! Ни вином не залить, ни собственной болью не прокормить, ни…

«Если вам станет нужно – вы помните мою дверь хорошо. Не промахнетесь мимо, я уверен» – прощаясь, Аминэдар сказал это спокойно и совершенно без какого-то подтекста. Но уточнять, что может стать нужно – не стал. Кинн понял и так. Если станет нужно…

Наверное, станет. Тишина страшная штука – но холод пустоты страшнее.

Глава 8. «Ни денег, ни шкуры»

Отряд ехал через лес – темнохвойный, неприветливый, и даже по этому времени едва ли удобный для перемещения хоть сколько-то значительными группами – уже десяток воинов это вполне себе успел прочувствовать как следует.

Они недавно миновали горы, и те им понравились едва ли больше, чем этот самый лес

– Дома-то поди горы уже все в цвету, – ворчал самый старый из воинов. – Не то, что тут – еле наклюнулось все травкой, будто и не летний сезон-то на носу уже! Как там тот князь-наниматель сказал? Зеленая Луна? Какая ж она, к скальникам16 лысым, зеленая! А, командир? Как думаешь?

– Они севернее наших просто, – буркнул другой. – Не гуди, Горхен. Как сопляк ровно – и горы ему не те, и земля не этакая… тебе чего? Денег платят? Платят, еще как! Давно забыл, как за лишнюю монетку тряслись, думали, что вперед – снаряжение обновить или поесть досыта? Чем не доволен?

– Душа не на покое, Агор. Вот веришь – не на покое совсем! Был ли я когда трусом, Агор?

– Не был. Но мнительным и подозрительным хрычом…

– Командир!

– Заткнитесь и едь, не баламуть людей. Будто я когда вас в какое дерьмо втравливал.

– Все равно мне кажется, что сейчас и тебя, и нас…

– Так и скажи прямо – расслабился, забыл, как в годину передела власти служить у знатных! Я же сказал – заткнуться всем, расшумелись, как у себя дома…

– Еще ж не приехали даже близко!

– Все равно. Думать хочу – мешаете.

– Как скажешь…

Называемый попеременно Агором – это и в самом деле было его имя, правда, не первое, и только для своих – и командиром в самом деле задумался.

Он командовал отрядом наемной охраны не первый год – но таковыми и он и его люди изначально не должны были быть. По хорошему, им полагалось бы стать теми, кто отдает приказы – а не теми, кто их выполняет за сходную плату.

Они все происходили из народа под названием марэйны, сам Агор же был знатной, но давным-давно обедневшей фамилии – обедневшей настолько, что, кроме оружия и собственно фамилии, отпрыскам оной ничего не полагалось. Разве что вот еще горстка приверженцев – личная, так сказать, гвардия нищего князька с далеких Седых Берегов.

За «нищего князька» Агор, возможно, попробовал бы нарубить сказавшего это в капусту, но истинности сих слов